вторник, 24 декабря 2013 г.

Чудесная лампада

Источник: сайт Свято-Успенской Почаевской Лавры.

Я прочёл в старинной книге
Это чудное преданье,
Записал безвестный инок
Его людям в назиданье.

Жил разбойник-душегубец,
Атаман большой ватаги,
Силы страшной, непомерной,
Образец лихой отваги.

Всё смелее становился
Атаман тот год от года,
Не давал чрез лес огромный
Ни проезда, ни прохода.

Не имел никто пощады,
Кто бы той ни шел дорогой,
Будь купец богатый или
Странник сирый и убогий.

С свистом, хохотом и криком,
Жаждой крови пламенея,
С каждой жертвой без разбора
Расправлялися злодеи.

А ограбив, принимались
За разгул и пированье,
И за вёрсты были слышны
Песни их и ликованье.

И творя молитву, путник
Прибавлял скорее шагу,
Зная злого атамана,
И жестокость, и отвагу.

За годами мчатся годы,
Атаман всё свирепеет,
При одном воспоминаньи
Даже храбрые бледнеют.

На совет сзывает шайку
Атаман лихой: «Ребята,
Погуляли мы отлично,
Жили весело, богато.

Хоть частенько рисковали,
Под топор попасть на плаху,
Но зато теперь такого
Всюду задали мы страху.

Что, кажись, лесная птица
Пролететь давно боится
Над той чащей, где дружина
Наша храбрая таится.

Вот почти уже полгода,
Как ограбили палаты
Мы боярские, что были
Так разубраны богато.

А с тех пор хоть бы копейка
Перепала нам шальная,
Уходить отсюда надо,
Но куда, пока не знаю».

«Ладно, батько, — отвечает
Стройным хором вся дружина, —
Только денег на дорогу
Нет у нас — вот в чём кручина».

«Это горе поправимо:
Недалёко ведь отсюда
Монастырь, а у монахов
Постоянно денег груда.

На святую-то обитель
Мы дерзнём... ведь мы не бабы?
Или вы уже раскисли,
Стали немощны и слабы?»

Монастырь — какая крепость?
Эко струсили — монаха,
Вы, которых не страшила
Никогда петля и плаха?»

Засмеялся ядовито:
«Не хотите ли в святые
Вы под старость записаться?
Поздно, други дорогие!

И как только мы отправим
В рай монахов, так, конечно,
Там они за нас молиться
Будут искренно и вечно.

Вам услугою ответят
Те монахи за услугу...
Ну живей, живей, ребята,
За кинжал и за кольчугу».

На остроты атамана
Дружно все захохотали,
И к походу на обитель
Собираться быстро стали.

Не пошёл один лишь только.
Говорит: и так я грешен,
И в пример другим сейчас же
На берёзе был повешен.

Речка тихо омывает
Берег сонною волною,
А над ней стоит обитель
С белокаменной стеною.

Звонкий колокол монахов
И весь лес окрестный будит,
Братья в храм идут, не зная.
Что последней служба будет.

Тихий возглас иерея,
Хора истовое пенье
Нарушают свист и грохот,
Крики злобы и глумленья.

Беспощадные злодеи,
Разъярённые, как звери,
В храм врываются толпою,
Выбивая окна, двери...

Вот в алтарь бегут и всюду,
Будто волки, так и рыщут,
Денег, спрятанных сокровищ
С нетерпеньем всюду ищут.

«Эй, — кричат монахам бедным, —
Где у вас все деньги скрыты?
Отвечайте живо, если
Не хотите быть убиты!»

Братья иноки в ответ им:
«Что вы? — всё богатство наше
Для служенья Богу книги
И серебряная чаша».

«Лжёшь», — за бороду седую
Взяв отца архимандрита
И грозя ему кинжалом,
Атаман кричит сердито.

«Говори, где спрятал деньги?
Говори, не запирайся!»
И на грозный окрик старец
Отвечает: «Брат, покайся!

Ведь Господнего терпенья
Не предвидится вся мера...»
«Так тебя и буду слушать
Я, седого лицемера.

Отвечай скорей, где деньги?
Увернуться не старайся!»
Тот по-прежнему спокойно
Говорит: «Молю, покайся!»

« Так не скажешь ? Ах, проклятый!»
И в порыве гнева диком
В сердце старца он вонзает
Свой кинжал с звериным криком:

«К бесу в когти, в пекло ада
Поскорее убирайся».
И скончался тут же старец,
Раз ещё сказав: «Покайся!»

«Бей всех!» — в диком исступленьи
Атаман кричал. Мгновенно
Обагрились пол и стены
Кровью иноков священной.

На другой день, где стояла
Эта бедная обитель,
Куча мусора лежала —
Видел это местный житель.

Только с этого разбоя
Атаман переменился,
Мрачен стал он и задумчив
И душой всегда томился.

На устах его улыбки
Не видала уж дружина,
На лице его лежала
Безотрадная кручина.

Стали сниться атаману
Им погубленные души
И предсмертное: «Покайся!»
Неотступно лезло в уши.

И куда б ни уходил он,
Всюду грозно и сурово
Слух его больной терзало
Роковое это слово.

В лес уйдёт, где буйный ветер
Ветви гибкие колышет, —
В шуме леса: «Ты покайся...»
С тайным ужасом он слышит.

Выйдя на берег реки,
Станет тайной грусти полный,
Смотрит на воду: «Покайся!» —
С тихим плеском шепчут волны.

Пред глазами реет образ
Всё того архимандрита,
Мука смертная во взоре,
Кровью мантия залита,

На устах всё тоже слово
Грустно-кроткое: «Покайся!»
Ни минуты нет забвенья,
Ну хоть в землю зарывайся!

Атаман порою шепчет,
Диким ужасом объятый:
«Погубил меня навеки
Злой монах, колдун проклятый!»

Вот любовь жила какая
В сердце том, что перестало
Под ударом биться метким
Беспощадного кинжала.

И любовь та без границы
Не осталась без посева,
В сердце грешном заглушила
Взрывы злобы, бурю гнева.

Шире стало в грешном сердце,
Хоть была в нём злая рана,
Все разбойники давно уж
Разбрелись от атамана.

Одиноким он скитался,
Лишь его в уединеньи
Навещали жизни прошлой
Безотрадные виденья.

* * *

В непроглядной чаще леса,
Что была темна и сера,
Находилась небольшая
Полутёмная пещера.

В ней спасался некий старец,
Благочестием сиявший,
Трудный путь уединенья
С самой юности избравший...

Полон кроткою любовью
К людям бедным и гонимым,
Он для всех отцом являлся
И наставником любимым.

Ко всем равно относился,
К славным или неизвестным,
И врачуя словом души,
Он врачом был и телесным.

Кто к нему ни приходил бы
Болен или тяжко грешен,
От него шёл ободрённый,
И спокоен, и утешен.

И для всех открыты были
Приходящих его двери...
Раз весенним ранним утром
Атаман пришёл к пещере.

Но на стук его пещера,
Как другим, не отворилась...
День стоит он перед нею,
Вот уж солнце закатилось...

Ночь прошла, на синем небе
Вновь зажглась заря рассвета,
Снова день, но из пещеры
Ни ответа, ни привета.

Слышно только — Божий старец
Держит правило так строго,
Славит он Отца и Сына
И Святого Духа — Бога.

Не отходит от пещеры
Атаман, молясь и каясь,
Освежаясь лишь росою
И кореньями питаясь.

«Отвори мне, отче, двери,
Что пред грешником закрыты,
— Молит он, — и покаянье
Недостойного прими ты».

Нет ответа из пещеры,
Двери плотно там закрыты,
Хоть слезами атамана
Вся земля кругом полита.

Тридцать суток неотходно
Пролежал он у пещеры,
Ожидая — вот-вот стукнут
Под святой рукою двери

Вот-вот выйдет Божий старец
Полный кроткой благодати,
В тридцать первый день он слышит
Из пещеры: «Брате, брате,

Встань, грехов своих несёшь ты
Бремя тяжкое без меры,
Не отчайся, но исполнись
В милосердье Божьей веры.

Твёрдо веруй: покаянье
Примет Бог с благоволеньем,
Коль свою больную душу
Свяжешь истинным терпеньем.

Ты прощения желаешь —
Тот его лишь получает,
Кто любовь, смиренья, веру
И терпенье прилагает.

Тридцать дней тебя томил я,
Твою искренность я мерил,
Если б, брат, ты перед Богом
Так надеялся и верил.

Так как ты моё упорство
Превзошёл своим усердьем,
На тебя ж оно преклонит
И Господне милосердье».

Атаман поведал старцу,
С сокрушением рыдая.
Все грехи свои, совета
На спасенье ожидая.

Старец с грешником на землю
Пал и плакал, и молился,
Наконец с такою речью
К атаману обратился:

«С миром, брат, иди ты снова
В самый лес тот отдалённый,
Что служил тебе приютом
Прежней жизни беззаконной.

Ископай себе землянку,
Поселись в ней одиноко
И молись там денно-нощно
С верой чистой и глубокой.

И молясь за души эти,
Что погублены тобою,
Не забудь и свою душу.
А теперь возьми с собою

Эту старую лампаду
И поставь перед иконой,
И молись, не зажигая
Сам лампады. А в день оный,

День, в который Сердцеводец
Ниспошлёт тебе прощенье
И грехи твои на небе
Встретят полное забвенье,

Эта чудная лампада
Даст тебе прощенья знамя:
В ней зажжённое незримо
Засияет ярко пламя».

* * *

Десять лет уж пролетело,
Как с лампадой возвратился,
Атаман. В лесу, в пещере
В дикой чаще поселился.

Днём и ночью он на камне
Пред иконою святою
Молит: «Господи, помилуй!»
С верой чистой и живою.

«Ниспошли мне мир Твой, Боже,
И грехов моих прощенье,
От руки моей погибшим
Даруй вечное спасенье».

Он лежит, во прах повергнут,
Не дерзая бросить взгляда
В угол тот, где пред иконой
Чуть виднеется лампада.

«Моего спасенья дай мне,
Милосердный Боже, знамя»,
— Молит он, но пред иконой
Не горит в лампаде пламя.

Вновь отчаяние душу
Атамана наполняет,
Но горячая молитва
Злого беса прогоняет.

Иль его одолевают
Безотрадные виденья,
Манят дней былых забавы,
И пиры, и наслажденья?

Вновь горячая молитва
Побеждает силы ада,
Но ни разу за всё время
Не зажглась его лампада.

* * *

Пролетает год за годом,
Два десятка лет минуло,
И в душе у атамана
Всё прошедшее уснуло.

Он привык к уединенью
И к молитве постоянной,
И так сильно не тревожил
Старца демон окаянный.

И когда людей убитых
Приходили вновь виденья,
Он читал на светлых лицах
Не укоры, а прощенье.

И лицо архимандрита
Скорби уж не выражало,
Но небесной чистотою
И любовию дышало.

И на мантии след крови
Становился всё тускнев,
А лицо у атамана
Всё светлее, всё яснее.

И с природой он сдружился
Своей чуткою любовью,
Звал с собою всё творенье
Непрестанно к славословью

Всех Создателя, и звери
К старцу кроткому ласкались,
И в той чаще полутёмной
Без боязни с ним встречались.

И природой в сердце старца
Пробуждалася отрада,
Только нет ему прощенья —
Не горит его лампада...

Три прошло десятилетья
И давно уж, понемногу
Проторили к келье старца
Люди грешные дорогу.

И к былому атаману,
Душегубцу и злодею
Шёл больной, шёл лютый грешник,
Каждый с скорбию своею.

И служила вера старца
С поражающим терпеньем
Многим людям, злым и грешным
Самым лучшим поученьем.

Помогал разумно старец
Всем молитвой и советом,
Но до сей поры лампада
Не зажглася ярким светом.

На страстной неделе как-то
Старец вышел из пещеры,
На воскресшую природу
Поглядел с глубокой верой.

Сев на камень придорожный,
Погрузился старец в думу,
С тихой радостью внимая
Треску льда и леса шуму.

В этих звуках прежде слышал
Он призывы к покаянью,
Ныне чуял радость жизни,
Весть святую упованья.

Видит он — какой-то путник
Бледный, слабый и убогий,
Что бредёт к его пещеры
И едва волочит ноги.

Старец бросился навстречу
Бедняку. Тот еле-еле
Мог идти, всё задыхаясь,
Чуть душа держалась в теле.

Старец ввёл его в пещеру,
Дал поесть ему, напиться,
Из травы устроил ложе,
Ну а сам пошёл молиться.

Полежал немного путник,
Не сказав ещё ни слова,
Не то злясь, не то дивуясь
На отшельника святого.

Наконец спросил он старца:
«Отчего твоя лампада
Не горит перед иконой,
Как в святые дни бы надо?

Иль купить не постарался
Ты пред праздником елея?»
«Нет, — ответил с грустью старец,
Добрых дел я не имею».

Рассказал он тут пришельцу
Жизнь свою и покаянье,
И в ответ на то услышал
Безутешное рыданье.

«Отче, грешник я великий,
Грешник я, и грех мой страшен»,
— «Все мы грешны, — молвил старец,
Но Христос — надежда наша.

Не взирает он на лица,
Укрепись лишь в твёрдой вере,
Мытаря он спас, блудницу,
И разбойника на древе.

Разорвёт грехов он наших
Бесконечные страницы,
Нет его долготерпенью
С милосердием границы».

«Нет, отец, с тобой так будет,
Веришь Богу ты без меры,
У меня же не найдётся
Даже тени такой веры,

Лишь отчаяние в сердце,
Нет уж, нету мне спасенья!!!»
Снова влить, пытался старец
В сердце брата утешенье.

С кроткой ласкою сердечной
Говорит ему всё то же,
Тот забудется, он молит:
«О, помилуй его, Боже!»

К утру странник исповедал
Старцу грех безмерно лютый,
И сказав: «Молися, отче!»
Отходить стал в ту ж минуту.

«Нет прощенья мне!» — вновь крикнул,
И душа вмиг отлетела,
Три дня старец горько плакал
У оставшегося тела.

Трое суток непрестанно
Он молил о мёртвом брате:
«Пощади его, Источник
Бесконечной благодати».

В третий день уж на закате
Потрудившись через силу,
Он большим сучком древесным
Вырыл мёртвому могилу.

С тихой искренней молитвой
«О, прими в Свои селенья
Дух усопшего, Владыко». —
Предал тело погребенью.

Это вечер был субботний,
Близ Христово Воскресенье
Старец думает: «И брату
Ниспошлёт Господь спасенье».

У пещеры сел, любуясь
Лесом, словно бы притихшим,
Он в душе молил о брате,
Как и сам он, согрешившем.

А весь лес незримо тайна
В этот вечер покрывала,
И в каком-то ожиданьи
Вся природа трепетала.

Старец слышал, как, промчавшись
По верхушкам в тёмном лесе,
Ароматный, тёплый ветер
Прошептал: «Христос Воскресе!»

То же самое кричали
Дружным хором вереницы
Вперегонки пролетавшей
Перелётной разной птицы.

Видит старец вновь виденье:
Им убитые восстали
И ему: «Христос Воскресе!»
Хором радостно сказали.

Видит он архимандрита
На лице его нет муки,
В белой ризе — простирает
К старцу радостно он руки.

Вмиг вселилась старцу в душу
Небывалая отрада,
Тихо он побрёл в пещеру,
Где стоит его лампада.

Тишь и тьма в его пещере,
Старец, скорбью утомлённый,
На колени пал с молитвой
Пред своей иконой тёмной.

Преисполнилось в нём сердце
И любви, и состраданья,
Был готов для блага брата
Он пойти на все страданья.

Начал громко он молиться,
Речь рыданьем прерывая:
«О, Воскресший днесь из мёртвых,
Нам отверзший двери рая,

Давший нам Святое Царство
Света, правды, благодати,
Пред тобою припадая,
Я молю о бедном брате.

Пощади его Ты душу
И любовью бесконечной,
Все его загладь деянья
И прости его, Предвечный.

Если жертвы Ты восхочешь
Его ради оправданья,
Зачти все мои молитвы,
И моё всё покаянье.

Я не умер, и начну я
Покаянье своё снова,
Но спаси его, нас ради,
Воплотившееся Слово.

По Твоей коль Правде если
Подлежит он наказанью,
На меня обрушь, молю я,
Все те стрелы, все страданья,

Обреки меня на муку,
Лишь его спаси от ада...
Осиял вдруг свет пещеру,
Затеплилася лампада...

В неземном восторге старец
Пред иконой пал в то время,
И с души его скатилось,
Жизни тягостное бремя.

И душа его взлетела
Прямо к Божьему Престолу,
На земле осталось тело,
Распростёршееся долу.

А лампада всё сияла
Нестерпимо ярким светом,
Словно в ней душа горела,
Та же, что и в теле этом.

Взяли иноки с молитвой
Недоступное для тленья
Тело старца из пещеры
В монастырь для погребенья.

И один смиренный инок
Эту жизнь и покаянье
Записал в часы досуга
Всем нам чтущим в назиданье.

среда, 8 мая 2013 г.

Русские не сдаются, или Почему Россия побеждает

Крылатая фраза «Русские не сдаются!» облетела весь мир еще в годы Первой мировой войны. Во время обороны небольшой крепости Осовец, расположенной на территории нынешней Белоруссии. Маленькому русскому гарнизону требовалось продержаться лишь 48 часов. Он защищался более полугода – 190 дней!
Немцы применили против защитников крепости все новейшие оружейные достижения, включая авиацию. На каждого защитника пришлось несколько тысяч бомб и снарядов. Сброшенных с аэропланов и выпущенных из десятков орудий 17-ти батарей, включавших две знаменитых «Больших Берты» (которые русские ухитрились при этом подбить).
Немцы бомбили крепость день и ночь. Месяц за месяцем. Русские защищались среди урагана огня и железа до последнего. Их было крайне мало, но на предложения о сдаче всегда следовал один и тот же ответ. Тогда немцы развернули против крепости 30 газовых батарей. На русские позиции из тысяч баллонов ударила 12-метровая волна химической атаки. Противогазов не было.
Все живое на территории крепости было отравлено. Почернела и пожухла даже трава. Толстый ядовито-зеленый слой окиси хлора покрыл металлические части орудий и снарядов. Одновременно германцы начали массированный артобстрел. Вслед за ним на штурм русских позиций двинулись свыше 7000 пехотинцев.
Казалось, крепость обречена и уже взята. Густые, многочисленные немецкие цепи походили все ближе и ближе... И в этот момент из ядовито-зеленого хлорного тумана на них обрушилась… контратака! Русских было чуть больше шестидесяти. Остатки 13-й роты 226-го Землянского полка. На каждого контратакующего приходилось больше ста врагов!
Русские шли в полный рост. В штыковую. Сотрясаясь от кашля, выплевывая, сквозь тряпки обматывавшие лица, куски легких на окровавленные гимнастерки…
Эти воины повергли противника в такой ужас, что немцы, не приняв боя, ринулись назад. В панике топча друг друга, путаясь и повисая на собственных заграждениях из колючей проволоки. И тут по ним из клубов отравленного тумана ударила, казалось бы, уже мертвая русская артиллерия.
Это сражение войдет в историю как «атака мертвецов». В ходе ее несколько десятков полуживых русских воинов обратили в бегство 14 батальонов противника!
Русские защитники Осовца так и не сдали крепость. Она была оставлена позже. И по приказу командования. Когда оборона потеряла смысл. Врагу не оставили ни патрона, ни гвоздя. Все уцелевшее в крепости от немецкого огня и бомбежек было взорвано русскими саперами. Немцы решились занять руины только через несколько дней…
Русские не сдавались и в годы Великой Отечественной войны. Брестская крепость, подземелья Аджимушкая, киевский футбольный матч со смертью, движение Сопротивления в Западной Европе, Сталинградский дом Павлова, фашистские застенки…
Русские не просто не сдавались, а побеждали хорошо вооруженных, подготовленных и откормленных эсэсовцев даже в блоке смерти лагеря смерти Маутхаузен. Вдумайтесь в это словосочетание «блок смерти лагеря смерти»! Его узники, подняв восстание, фактически голыми руками победили смерть.
Ответ на вопрос, почему русские не сдаются и побеждают, дают следующие предсмертные надписи и письма.
 
Надписи защитников Брестской крепости на её стенах
Умрём, но не уйдем! Умрём, но из крепости не уйдём.
Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина.
20 / 07-41 г.
 
Записка участников боев под Килией
Держались до последней капли крови. Группа Савинова. Три дня сдерживали наступление значительных сил противника, но в результате ожесточенных боев под Килией в группе капитана Савинова осталось четыре человека: капитан, я, младший сержант Останов и солдат Омельков. Погибнем, но не сдадимся.
Кровь за кровь, смерть за смерть!
Июль 1941 г.
 
Письмо танкиста А. Голикова жене
Милая Тонечка!
Я не знаю, прочитаешь ли ты когда-нибудь эти строки? Но я твердо знаю, что это последнее мое письмо.
Сейчас идет бой жаркий, смертельный. Наш танк подбит. Кругом нас фашисты. Весь день отбиваем атаку. Улица Островского усеяна трупами в зелёных мундирах, они похожи на больших недвижимых ящериц. Сегодня шестой день войны. Мы остались вдвоём - Павел Абрамов и я. Ты его знаешь, я тебе писал о нём. Мы не думаем о спасении своей жизни. Мы воины и не боимся умереть за Родину. Мы думаем, как бы подороже немцы заплатили за нас, за нашу жизнь...
Я сижу в изрешеченном и изуродованном танке. Жара невыносимая, хочется пить. Воды нет ни капельки. Твой портрет лежит у меня на коленях. Я смотрю на него, на твои голубые глаза, и мне становится легче - ты со мной. Мне хочется с тобой говорить, много-много, откровенно, как раньше, там, в Иваново... 22 июня, когда объявили войну, я подумал о тебе, думал, когда теперь вернусь, когда увижу тебя и прижму твою милую головку к своей груди? А может, никогда. Ведь война... Когда наш танк впервые встретился с врагом, я бил по нему из орудия, косил пулеметным огнем, чтобы больше уничтожить фашистов и приблизить конец войны, чтобы скорее увидеть тебя, мою дорогую. Но мои мечты не сбылись... Танк содрогается от вражеских ударов, но мы пока живы. Снарядов нет, патроны на исходе. Павел бьет по врагу прицельным огнем, а я "отдыхаю", с тобой разговариваю. Знаю, что это в последний раз. И мне хочется говорить долго, долго, но некогда. Ты помнишь, как мы прощались, когда меня провожала на вокзал? Ты тогда сомневалась в моих словах, что я вечно буду тебя любить. Предложила расписаться, чтобы я всю жизнь принадлежал тебе одной. Я охотно выполнил твою просьбу. У тебя на паспорте, а у меня на квитанции стоит штамп, что мы муж и жена. Это хорошо. Хорошо умирать, когда знаешь, что там, далеко, есть близкий тебе человек, он помнит обо мне, думает, любит. "Хорошо любимым быть..." Сквозь пробоины танка я вижу улицу, зеленые деревья, цветы в саду яркие-яркие. У вас, оставшихся в живых, после войны жизнь будет такая же яркая, красочная, как эти цветы, и счастливая... За нее умереть не страшно... Ты не плачь. На могилу мою ты, наверное, не придешь, да и будет ли она - могила-то?
28 июня 1941 г.
 
Записка и письмо партизанки В. Поршневой матери
Завтра я умру, мама.
Ты прожила 50 лет, а я лишь 24. Мне хочется жить. Ведь я так мало сделала! Хочется жить, чтобы громить ненавистных фашистов. Они издевались надо мной, но я ничего не сказала. Я знаю: за мою смерть отомстят мои друзья — партизаны. Они уничтожат захватчиков.
Не плачь, мама. Я умираю, зная, что все отдавала победе. За народ умереть не страшно. Передай девушкам: пусть идут партизанить, смело громят оккупантов.
Наша победа недалека!
29 ноября 1941 г.
 
Обращение старшины Г. А. Исланова к товарищам по фронту
Я - командир пешей разведки 1243-го с. п. Исланов Г. А.
Второй день в окружении. Против нас враг бросил батальон. Но мы не сдадимся живыми.
Мы разгромили штаб 116-го эсэсовского полка, захватили двух полковников, знамя, документы. Около меня на полу эти два полковника, живые. Фашисты хотят спасти их, но не удастся. Из десяти разведчиков осталось шесть человек...
Около меня тринадцатилетний пионер Петя Сафронов из Калинина. Партизаны послали его к нам связным. Он не мог вырваться. Беспощадно боролся, уничтожил более 25 фашистов, получил шестнадцать ранений, погиб геройски.
Немецкий батальон окружил нас. Стремятся освободить своих полковников и уничтожить нас... За это время уничтожили более 300 фашистов...
Я — коммунист, с честью выполнил свой долг перед партией, перед народом. Бейте фашистов беспощадно, они сильны перед слабыми, а перед сильными они — ничто. Не бойтесь смерти. Она приходит один раз. Прославляйте свою Родину своей преданностью.
Судьба нашей Родины решается сейчас на поле битвы.
Если попадут мои записи к немцам, то читайте — это пишет разведчик перед смертью. Мы победим вас. Наша многонациональная Красная Армия во главе с великим русским народом непобедима. Она ведет справедливую войну...
Не забудьте девушку Маню из села Некрасова. Она погибла геройски, настоящая патриотка. Она уничтожила четырех офицеров, а ее саму фашисты расстреляли.
Немцы подтянули еще свежую силу — целый батальон против советских разведчиков. Пусть попробуют. Им не взять своих полковников живыми. Их мы уже приговорили к смерти.
Коммунист, разведчик стрелкового полка старшина Исланов.
28 декабря 1941 г.
 
Записка защитника Москвы красноармейца А. Виноградова
Нас было 12 послано на Минское шоссе преградить путь противнику, особенно танкам. И мы стойко держались. И вот уже нас осталось трое: Коля, Володя и я, Александр. Но враги без пощады лезут. И вот еще пал один - Володя из Москвы. Но танки все лезут. Уже на дороге горят 19 машин. Но нас двое. Но мы будем стоять, пока хватит духа, но не пропустим до подхода своих.
И вот я один остался, раненный в голову и руку. И танки прибавили счет. Уже 23 машины. Возможно, я умру. Но, может, кто найдет мою когда-нибудь записку и вспомнит героев.
Я - из Фрунзе, русский. Родителей нет. До свидания, дорогие друзья.
Ваш Александр Виноградов.
22 февраля 1942 г.
 
Письмо Героя Советского Союза Е. К. Убийвовк из гестаповского застенка Полтавы
Родные мои мама, папа, Верочка, Глафира.
Сегодня, завтра - я не знаю когда - меня расстреляют за то, что я не могу идти против своей совести, за то, что я комсомолка. Я не боюсь умирать и умру спокойно.
Я твердо знаю, что выйти отсюда я не могу. Поверьте - я пишу не сгоряча, я совершенно спокойна. Обнимаю вас всех в последний раз и крепко, крепко целую. Я не одинока и чувствую вокруг себя много любви и заботы. Умирать не страшно.
Целую всех от всего сердца.
Ляля.
24-25 мая 1942 г.
 
Последний номер рукописной газеты «Окопная Правда», выпущенной пионером В. Волковым
Окопная Правда № 11
Наша 10-ка - это мощный кулак, который врагу будет дивизией, и, как сказал майор Жиделев, мы будем драться как дивизия.
Нет силы в мире, которая победит нас, Советское государство, потому что мы сами хозяева, нами руководит партия коммунистов.
Вот посмотрите, кто мы.
Здесь, в 52-й школе:
Валерий Волков
1. Командир морского пехотного полка майор Жиделев, русский.
2. Капитан, кавалерист, грузин Гобиладзе.
3. Танкист, рядовой Паукштите Василий, латыш,.
4. Врач медицинской службы, капитан Мамедов, узбек.
5. Летчик, младший лейтенант Илита Даурова, осетинка.
6. Моряк Ибрагим Ибрагимов, казанский татарин.
7. Артиллерист Петруненко из Киева, украинец.
8. Сержант, пехотинец Богомолов из Ленинграда, русский.
9. Разведчик, водолаз Аркадий Журавлев из Владивостока.
10. Я, сын сапожника, ученик 4.-го кл., Волков Валерий, русский.
Посмотрите, какой мощный кулак мы составляем и сколько немцев нас бьют, а мы сколько их побили; посмотрите, что творилось вокруг этой школы вчера, сколько убитых лежит из них, а мы, как мощный кулак, целы и держимся, а они, сволочи, думают, что нас здесь тысяча, и идут против нас тысячами. Ха-ха, трусы, оставляют даже тяжелораненых и убегают.
Эх, как я хочу жить и рассказывать все это после победы. Всем, кто будет учиться в этой школе!
52-я школа! Твои стены держатся, как чудо среди развалин, твой фундамент не дрогнул, как наш мощный кулак десятки...
Дорогая десятка! Кто из вас останется жив, расскажите всем, кто в этой школе будет учиться; где бы вы ни были, приезжайте и расскажите все, что происходило здесь, в Севастополе. Я хочу стать птицей и облететь весь Севастополь, каждый дом, каждую школу, каждую улицу. Это такие мощные кулаки, их миллионы, нас никогда не победят сволочи Гитлер и другие. Нас миллионы, посмотрите! От Дальнего Востока до Риги, от Кавказа до Киева, от Севастополя до Ташкента, таких кулаков миллионы, и мы, как сталь, непобедимы!
Валерий «поэт» (Волк) 1942 г.
Июнь 1942 г.
 
Надписи советских воинов на стенах в Аджимушкайских каменоломнях
Смерть, но не плен! Да здравствует Красная Армия! Выстоим, товарищи! Лучше смерть, чем плен.
22-06-42. Ровно 1 год войны... Немецкие фашисты напали на нашу Родину. Проклятье фашистам! Прощайте!
 
Письмо гвардии майора Д. А. Петракова дочери
Моя черноглазая Мила!
Посылаю тебе василек... Представь себе: идет бой, кругом рвутся вражеские снаряды, кругом воронки и здесь же растет цветок... И вдруг очередной взрыв... василек сорван. Я его поднял и положил в карман гимнастерки. Цветок рос, тянулся к солнцу, но его сорвало взрывной волной, и, если бы я его не подобрал, его бы затоптали. Вот так фашисты поступают с детьми оккупированных населенных пунктов, где они убивают и топчут ребят... Мила! Папа Дима будет биться с фашистами до последней капли крови, до последнего вздоха, чтобы фашисты не поступили с тобой так, как с этим цветком. Что тебе непонятно, мама объяснит.
Д. А. Петраков
18 сентября 1942 г.
 
Письмо подпольщицы Н. Попцовой из гестаповского застенка Пятигорска
Прощай, мамочка! Я погибаю... Не плачь обо мне. Я погибаю одна, но за меня погибнет много врагов.
Мама! Придет наша родная Красная Армия, передай ей, что я погибла за Родину. Пусть отомстят за меня и за наши мучения.
Мама, милая! Еще раз прощай... ведь больше мы с тобой не увидимся. Я погибаю...
А как хочется жить! Ведь я молодая, мне всего 20 лет, а смерть глядит мне в глаза...
Как мне хотелось работать, служить для Родины!
Но эти варвары, убийцы... Они отнимают у нас нашу молодую жизнь.
Я сейчас нахожусь в смертной камере, жду с минуты на минуту смерти. Они кричат нам: «Выходите», идут к нашей камере, это...
Ой, мама! Прощай! Целую всю семью последний раз, с последним приветом и поцелуем...
Нина Попцова.
6 января 1943 г.
 
Надпись на стене фашистских застенков комсомолки подпольной Краснодонской организации «Молодая гвардия» У.М.Громовой
Прощайте, папа, Прощайте, мама, Прощайте, вся моя родня. Прощай, мой брат любимый Еля, Больше не увидишь ты меня. Твои моторы во сне мне снятся, Твой стан в глазах всегда стоит. Мой брат любимый, я погибаю, Крепче стой за Родину свою. До свидания.
С приветом, Громова Уля.
15 января 1943 г.
 
Настенная надпись А.И.Нестеренко в Павлограде, Днепропетровской области
Нас было 21. Стояли насмерть. Погибаем, но не сдаемся!
13 февраля 1943 г.
 
Письмо 15-летней девочки с фашистской каторги
Дорогой, добрый папенька!
Пишу я тебе письмо из немецкой неволи. Когда ты, папенька, будешь читать это письмо, меня в живых не будет. И моя просьба к тебе, отец: покарай немецких кровопийц. Это завещание твоей умирающей дочери.
Несколько слов о матери. Когда вернешься, маму не ищи. Ее расстреляли немцы. Когда допытывались о тебе, офицер бил ее плеткой по лицу. Мама не стерпела и гордо сказала, вот ее последние слова: «Вы, не запугаете меня битьем. Я уверена, что муж вернется назад и вышвырнет вас, подлых захватчиков, отсюда вон». И офицер выстрелил маме в рот...
Папенька, мне сегодня исполнилось 15 лет, и если бы сейчас ты встретил меня, то не узнал бы свою дочь. Я стала очень худенькая, мои глаза ввалились, косички мне остригли наголо, руки высохли, похожи на грабли. Когда я кашляю, изо рта идет кровь - у меня отбили легкие.
А помнишь, папа, два года тому назад, когда мне исполнилось 13 лет? Какие хорошие были мои именины! Ты мне, папа, тогда сказал: «Расти, доченька, на радость большой!» Играл патефон, подруги поздравляли меня с днем рождения, и мы пели нашу любимую пионерскую песню.
А теперь, папа, как взгляну на себя в зеркало - платье рваное, в лоскутках, номер на шее, как у преступницы, сама худая, как скелет,- и соленые слезы текут из глаз. Что толку, что мне исполнилось 15 лет. Я никому не нужна. Здесь многие люди никому не нужны. Бродят голодные, затравленные овчарками. Каждый день их уводят и убивают.
Да, папа, и я рабыня немецкого барона, работаю у немца Шарлэна прачкой, стираю белье, мою полы. Работаю очень много, а кушаю два раза в день в корыте с «Розой» и «Кларой» - так зовут хозяйских свиней. Так приказал барон. «Русс была и будет свинья»,- сказал он. Я очень боюсь «Клары». Это большая и жадная свинья. Она мне один раз чуть не откусила палец, когда я из корыта доставала картошку.
Живу я в дровяном сарае: в комнату мне входить нельзя. Один раз горничная полька Юзефа дала мне кусочек хлеба, а хозяйка увидела и долго била Юзефу плеткой по голове и спине.
Два раза я убегала от хозяев, но меня находил ихний дворник. Тогда сам барон срывал с меня платье и бил ногами. Я теряла сознание. Потом на меня выливали ведро воды и бросали в подвал.
Сегодня я узнала новость: Юзефа сказала, что господа уезжают в Германию с большой партией невольников и невольниц с Витебщины. Теперь они берут и меня с собою. Нет, я не поеду в эту трижды всеми проклятую Германию! Я решила лучше умереть на родной сторонушке, чем быть втоптанной в проклятую немецкую землю. Только смерть спасет меня от жестокого битья.
Не хочу больше мучиться рабыней у проклятых, жестоких немцев, не давших мне жить!..
Завещаю, папа: отомсти за маму и за меня. Прощай, добрый папенька, ухожу умирать.
Твоя дочь Катя Сусанина.
Мое сердце верит: письмо дойдет
Март, 12, Лиозно, 1943 год.
 
Надпись подпольщицы П. Савельевой на стене тюремной камеры в Луцке
Приближается черная, страшная минута! Все тело изувечено - ни рук, ни ног... Но умираю молча. Страшно умирать в 22 года. Как хотелось жить! Во имя жизни будущих после нас людей, во имя тебя, Родина, уходим мы... Расцветай, будь прекрасна, родимая, и прощай.
Твоя Паша, январь 1944 г.
 
Из записной книжки старшего лейтенанта П.С.Завадского
Со мной старший лейтенант Колодко Н., лейтенант Гусаров И.Е., Подольцев В.К., автоматчик Миронов Л.И., разведчик Евдокимов, младший сержант Малахов Я., ефрейтор Писаренко, Алмазов. Будем драться до последнего дыхания, но не сдадим переправу.
…На нас снова движется бешенный, осужденный на смерть вал врага. Нас осталось 4, нас 3, нас 2 (цифры 4, 3, 2 в оригинале перечеркнуты). Остался я один. Все равно не пропущу…
29 июня 1944 года

суббота, 27 апреля 2013 г.

Перепрограммировать или нет

В связи с тем, что стоимость дневного тарифа теперь отличается от стоимости одноставочного тарифа, Энергосбыт многим предлагает подумать над тем, нужно ли перепрограммировать двухтарифные счетчики или выгоднее перейти на одноставочный тариф.

Посчитал. Оказалось что при существующем расходе при переходе на одноставочный тариф до 1 июля платежи возрастут на 25,56%, а после 1 июля - на 24,68%. Что хотелось бы отметить: расходы по этому счетчику в пределах социальной нормы. Когда меняли счетчик на двухтарифный, платежи за электроэнергию сократились примерно на 25%.

Кстати, заявки на бесплатное перепрограммирование Энергосбыт принимает до 30 апреля.

P.S. Счетчик перепрограммировали в ноябре, немного раньше чем обещали в квитанции.
Из-за того, что в этом же месяце случилась накладка с оплатой - просрочили на пару дней, то  Энергосбыт сделал пересчет и выяснилось что платежи по одноставочному тарифу заметно больше.